Выпив два стакана крепкого чая, Митя похлопал себя по карманам и, пробормотав что-то насчет будто бы позабытых папирос, на минутку вышел в свою комнату. Там он зажег розовую лампу и поспешно отошел на два шага от стены, чтобы лучше видеть портрет девушки. Он чуть было не проговорил вслух: "Здравствуйте!" - такая она оказалась знакомая и милая, эта сероглазая, такая внимательно прихмуренная, чуть запнувшаяся на пороге улыбки...

Нехотя он вернулся на террасу и, покорно приняв третий, совершенно лишний для него стакан чаю как выкуп за право еще поразговаривать, задумчиво спросил:

- Вы бы рассказали мне что-нибудь про нее, Ольга Ивановна...

- Да ты это про кого? - изумилась хозяйка.

- Да про кого же еще? Про сестренку вашу. Чей портрет там висит. Что-нибудь про ее жизнь, а?

- Что это тебя заинтересовало? - спросила Ольга Ивановна...

- Не знаю, право. По лицу ее так и кажется, что ее ожидает впереди счастье...

- Удивительное дело, - сказала Ольга Ивановна, - ты снимки делаешь фотографические. А сам фантазер. А?

- А как же? Снимаешь вот всякие перемены, последние новости, а ведь интересно знать и то, как люди раньше жили на тех местах, где теперь жизнь строится. Я часто стараюсь себе представить, как эти люди жили. Год за годом. Что они думали, чего ждали... И как жизнь проходила... Вот ее, например.

Ольга Ивановна вздохнула:

- Ну, что тебе рассказать? Были мы с Морей на свете две сестренки. Отец погиб на водах, в сражении под этим самым Порт-Артуром, в первую японскую кампанию. И остались мы со слепой бабкой, в этом самом домике. Крыша над головой есть, а кушать нам совершенно нечего. И крыша не наша. У купца Молочаева в сундуке закладная на наш дом, и проценты надо платить чисто людоедские. И выходило нам обязательно погибать.

Бабка наша когда-то была золотошвейка и нас с Морей приучала понемногу к этому ремеслу. Сама-то она не то что вышивать - рубахи солдатские и то портить стала, не могла шов ровный выдерживать.