- Что ж такого, если она сама вам предлагает? - примирительно заметил Митя.

- Мало ли что! Она девочка благородная и сердечная. Ее дело - мне предложить. А мое дело тоже - совесть иметь, отказаться!.. Сейчас она вольный казак, так вдруг, навязать себе на голову старуху, со всякой хворью да дурью... Нет уж!

Ольга Ивановна вырвала из руки Мити стакан и стала наливать ему чай из самовара, сердито хмурясь и моргая покрасневшими веками.

Митя представил себе невзрачную девочку в башмачках на пуговицах и в передничке, чья фотография висела рядом с акварельным портретом девушки, сочувственно вздохнул и спросил:

- А вы что же? В ссоре с этой... племянницей-то вашей, Лелей?

- Ну не знаю я, как это там называется у людей, в ссоре или в раздоре... А я ведь вроде ее воспитала, когда сестренка моя, Моря, померла. И жили мы дружно. А как подросла, у нее стал характер свой, а у меня свой. И она по своему характеру ушла от меня в общежитие, и поступила на работу, и училась только по вечерам. А я по своему характеру была против и этой работы недевичьей, и такого учения. И были у нас жестокие попреки и всякое рыдание, но никто из нас не уступил... Что же, она учение окончила, своего добилась. И время прошло, и ссора наша полиняла и выдохлась. Ни горечи, ни сладости в ней не осталось... А жизнь разошлась у нас врозь.

- Это печально, что так у вас получилось, - не чувствуя никакой особенной печали, вежливо сказал Митя. - Хотя при таких характерах это бывает...

- Да, характеры у нас - это действительно! - с какой-то гордостью подтвердила хозяйка. - Тут дело так получилось: сперва, когда ей приходилось трудней, у меня к ней была снисходительность, а у нее ко мне одна гордость... А теперь, когда она на ноги стала, а я тут сижу, как этот... на необитаемом переулке, теперь у меня гордость, а у нее ко мне больше снисходительности. Так никогда и не сговорим...